Кравцов Семен: «Конец метафизики?»

0
609

В книге «Also sprach zarathustra» мы читаем слова персонажа, имя которому «король справа»: «Последнее, что осталось от Бога среди людей, – говорит он, – все люди великой тоски, великого отвращения, великого пресыщения…» . «Осталось от Бога?», – удивится, быть может, читатель. Удивится и произнесет из своего недоумения, противозаконно для себя же вынесет это из зарождающегося в душе беспокойства вопрошание, некогда уже произнесенное из глубин вещего безумия: «Куда скрылся Бог?». Вопрос впервые звучит в «La gaya scienza» в отрывке 125. Здесь Безумец, врываясь в толпу, задает свой поистине роковой вопрос.

И что же толпа? Очевидно, на подобные вопросы ответная ее реакция всегда будет одинакова. На голову несчастного сказателя первостепенных вопросов будут неминуемо сброшены тонны свинцового хохота. Стоит только лишь ворваться в нее и прорвать спасительную ткань «общественных мнений», как тут же вырвется наружу та скользкая бесформенная плоть, которая роднит всех обывателей между собою. В этом смысле показательна как судьба нашего Безумца, так и судьба Заратустры.

Пришедший «учить о Сверхчеловеке» встречает смех и жажду «последних людей» .
Видимо, не случайно великий имморалист прибегает к подобному приему в своем творчестве. В двух следующих друг за другом произведениях автор устраивает собственным идеям «демонстрацию толпе». И, вероятнее всего к счастью для этих идей, их рецепция «idola fori» была неуспешна перед лицом этой толпы и этих идолов.

«Я ищу Бога, – восклицает Безумец, – Я ищу бога!». Прошли те духовно устойчивые времена, когда человек на улицах полиса искал человека. Тот человек также искал и также сочтен был безумцем, однако, то окружающее, в фундаментально-метафизическом смысле, в круге власти которого он находился, продолжало быть незыблемо среди этих поисков. Теперь же все перевернулось. «Социальное животное» не только чувствует свою разъединенность с обществом, но и, окруженное всеохватывающим распадом, лишается почвы под ногами. Круг разомкнут в бесформенно изогнутую линию. Наступает новая эпоха и своим наступлением давит человеческое в человеке настолько, что он выбегает на поиски Бога.

Площадные безумцы еще не подозревают, что очень скоро над ними разразится окончательный приговор. Вот «…безумец разбежался, врезался в самую гущу толпы и, окинув ее пронзающим взором, воскликнул: «Куда скрылся Бог? Я скажу вам! Мы убили Его – вы и я! Мы все Его убийцы!». А после он провозгласил: «Бог умер!» . Здесь высказана впервые одна из центральных концепций Ницше: концепция смерти Бога.

Традиционно, автор этой концепции считается одним из ярчайших и экстравагантнейших мыслителей Запада, а цитированные слова «Бог мертв!» – чем-то вроде квинтэссенции ницшеанского безумия. В чем заключается смысл этого «вопля сумасшествия» в понимании толпы? Для мещанского сознания подобные заявления всегда были чем-то «уже слышанным и известным», а именно, банальной констатацией атеистической позиции говорящего. Все подобное сказанному «Gott ist tot!», соответственно с этим и вправду измельчавшим мироощущением, будет понято как эквивалент знаменитого «Бога нет!». И тем не менее, приходится констатировать несостоятельность подобной точки зрения, вернее, – слепоты.

Горчайшую из правд, правду непонятости своих мыслей, Ницше предчувствовал. И уже сам безумный провозвестник смерти Бога сокрушается: «Слишком рано пришел я […] Это огромное событие еще где-то в пути, оно идет к нам – весть о нем еще не дошла до слуха людей». «Вот чудовищная новость, – выслушаем теперь самого автора, – которая дойдет до сознания европейцев лишь через пару столетий; но тогда – тогда им должно будет казаться, что вещи утратили реальность [курсив наш]» .

Новость, по мнению самого Ницше, чудовищна. «Отчего это?», – спросит обыватель, – «неужели впервые слышим мы подобное? Атеизм – не новость и уж, тем более, не чудовищная». Бесспорно. Это понимал и автор. Соответственно, осмыслять сказанное следует как само обнаружение мысли более грандиозной, чем пошлое безбожие; более грандиозной еще и потому, что эта «новость» еще только «дойдет до сознания европейцев» и ему, этому сознанию, покажется, что «вещи утратили реальность».

Так что же собственно здесь проговаривается? Вещи действительно стали «терять реальность», так как источник этой реальности истощился. «Слова «Бог мёртв», – пишет Мартин Хайдеггер, – означают: сверхчувственный мир лишился своей действенной силы […]. Пришел конец метафизике». Смерть Бога ознаменовывает, таким образом, полное обращение метафизики в собственную несуть.

Но здесь процесс вырождения не является, в строгом смысле, ни следствием собственного разложения, ни  посторонней деструктивной деятельности. Все гораздо сложнее. С одной стороны, «сумерки идолов» – никоим образом не следствие естественной смены дня и ночи. Настают эти самые сумерки потому, что дымные испарения тлеющих кумиров заволакивают солнце. С другой – невозможно отрицать тот факт, что Бог умирает под ударами чьих-то ножей, кто-то отцепляет Землю от Солнца и, наконец, кто-то же стирает губкой линию горизонта. Сам Заратустра встречает убийцу Бога – самого безобразного человека.

Открывающийся здесь дуализм причин объясняется характером той метафизики не имеет ничего общего с концом спектакля. Прекращается влияние сферы трансценденции в мутный, теперь, поток жизни; говоря иначе, слова «Бог умер», в наиболее широком смысле, означают — в мир перестала изливаться благодать, во время – вечность, а в существование – священные токи целеполагания. Значит, глубинные корни происходящего следует искать в том онтологическом топосе, который девальвируется.

Для этого необходимо выяснить: какую модель метафизической реальности подразумевает Фридрих Ницше под словом «Бог». В четвертой части «Так говорил Заратустра» мы слышим слова уже нам знакомого убийцы Бога: «Бог, который видел все, даже человека: этот Бог должен был умереть». В другом месте того же сочинения мы читаем: «Тот, кто превозносит Его, как Бога любви, не слишком высокого мнения о любви. Разве не хотел этот Бог быть и судьей?», – эти слова, произнесены последним папой. И, наконец, вот момент из сочинения «Сумерки идолов»: «Бог, который любил, стал жидом». Резюме: «…«Бог умер» и […] вера в христианского Бога утратила всякое доверие…». Умирает Бог христианства.

Естественно, христианская религия немыслимо вне веры в Бога. В «Веселой науке» говорится о необходимости веры человеку для того, «чтобы он чувствовал себя вполне уверенно в жизни…». Эта уверенность – в чувстве твердой почвы, на которую можно опереться, однако с концом метафизики приходит конец и всякой незыблемости. «Разве можем мы теперь твердо стоять на земле – ведь мы падаем непрерывно?», – слышим мы слова безумца. Итак, нигилизм ширится во все концы как за счет уничтожения всякого «Нечто» разворачивающимся «Ничто», так и за счет несущих на себе всю тяжесть и весь трагизм этого нигилистического совершения.

Происходит крушение метафизики в рамках самой же метафизики. Как утверждает Хайдеггер: «Область, где совершается сущность и разверзается событие нигилизма, — это сама же метафизика, при непременном условии, однако, что мы, применяя это слово — «метафизика», будем разуметь под ним не философское учение и тем более не какую–то отдельную дисциплину философии, а будем думать об основополагающем строе сущего в целом, о том строе, при котором различаются чувственный и сверхчувственный миры и первый опирается на второй и определяется им» .
Так что же все-таки позволило метафизическому зданию рухнуть? Причина этого кроется в самом здании, а именно, в его фундаменте. «Чувство правдивости, столь высоко развитое самим христианством, – пишет Ницше, – не может не внушить отвращения к фальшивому и насквозь изолгавшемуся христианскому мироосмыслению». Смерть Бога здесь осознается как следствие несовершенства христианской системы и ее изначальной испорченности. «И в благочестии есть хороший вкус, и вкус этот в конце концов провозгласит: «Долой такого Бога! Лучше совсем без Бога…». Это мы слышим из уст Заратустры истину саморазрушения метафизики.

Но если метафизика уже изначально лжива, то встает вопрос — что тогда делает возможным интеграцию правдивости, как одного из фундаментальных принципов христианства, в подчеркнуто антиметафизическую мыслительную конструкцию? Эту антиномию осознает и первый имморалист, правда до конца ее не продумывает. Об этом говорится так: «…Мы, сегодня ищущие познания, мы — безбожники и антиметафизики — зажигаем наши факелы от того старого пожара, разожженного тысячелетнею верой». Но это «возжжение факелов» свидетельствует о том, что «…Ницше, несмотря на все совершаемые им переоценки и оборачивания метафизики, последовательно остается на пути ее преданий» . В некотором смысле, мы да же можем назвать Фридриха Ницше идеалистом. Вот что пишет С.Л. Франк: «Его [Ницше – К.С.] аристократизм есть […] лишь отражение его идеализма […] в точном и специфическом его значении, в котором идеализм противопоставляется этическому материализму или утилитаризму». Таким образом, динамической константой контрдвижения становится здесь внутренняя противоречивость учения: преодоление тысячелетнего заблуждения самим этим заблуждением, с громкой манифестацией его преодоленности.

Мы видим – сам автор запутывается в собственных построениях. Так что же? Не открывается ли все более и более явно абсурдность Ницшевской мысли? Если разложение метафизических реальностей происходит в рамках самой метафизики, то не есть ли это элементарная тавтология или предполагаемый процесс нигилизма все-таки протекает?

Отвергнуть идею обесценивания высших ценностей, идею смерти Бога невозможно хотя бы потому, что это – не идея одинокого мыслителя, а трагичная данность всей мыслительной атмосферы. Настал «век, когда религиозная духовность, можно считать, исчезла». И сейчас, как никогда, уместно говорить о смерти Бога. Новость, которой хотел нас ужаснуть Ницше, уже совершенно не нова.

Чувствование этой трагедии уже обострялось и историческое совершение «примеряло» уже в качестве «кандидатуры на место Бога» человека. Попытка не удалась. И ныне всякий кто мыслит, осознает, что: «Человек никогда не сможет встать на место Бога, потому что бытийствование человека никогда не достигнет бытийной сферы Бога. Между тем может, напротив, совершиться нечто такое, что, в сопоставлении с этой невозможностью, будет куда более жутким, — сущность этой жути мы еще даже не начали толком обдумывать. Место, которое, если мыслить метафизически, свойственно Богу, — это место, откуда истекает причиняющее созидание сущего и сохранение сущего как сотворенного. Такое местоположение Бога может оставаться пустым». Может оставаться и остается. В этом весь ужас той эпохи, в которую de facto вошло человечество.

Существует всего две основных позиции, которые определят дальнейший ход мыслей и, естественно, предполагаемые пути следования в мрачном царстве нигилизма. Первая – метафизическая позиция богоотрицания; вторая – метафизическая позиция религиозной веры. Первая есть та, которую утверждает Ницшеанская система. Но…« Ницше сам предлагает нам точку зрения, с которой следует рассматривать все положение его философии, однако предлагает он ее таким образом, что внести в это рассмотрение систематический порядок оказывается невозможно. Болезнь, преждевременно оборвавшая его творчество, не позволила ему самому изложить свои мысли в систематическом единстве. Впрочем, сами эти мысли такого свойства, что неизвестно, поддаются ли они в принципе окончательной систематизации». Отсутствие системы — главный порок, а может быть – главное достоинство творчества этого мыслителя. Он совершенно выбивает почву из-под ног. Все его наследие, как блестяще показал Карл Ясперс в работе «Ницше и христианство», содержит в себе множество несовместимых противоречий по самым фундаментальным вопросам, о чем мы уже говорили выше. «Он хочет нас поместить в Ничто, – говорит Ясперс, – и тем расширить наше пространство; он заставляет нас увидеть пустоту под нашими ногами, чтобы дать нам возможность искать и, может быть, найти подлинную нашу почву — ту, из которой мы вышли».

Тем самым мы оказываемся в ситуации, где выбор уже предрешен. Всякая опора потеряна. Мы вновь перед тем самым Ничто, но ясно одно: вне глубинной связи с Бытием немыслимо было бы самое положение витания в пространстве пустоты.

А теперь, как бы забывая изначальную посылку наших рассуждений, спросим уже вместе с Хайдеггером: «Каково Бытию?». Ответ последует незамедлительно: «Бытию ничего». Вот в этой точке переворачивается вверх дном самая идея Божией смерти. Место Его, вопреки всему, не пусто. Дело в другом. Безумец, врываясь в толпу и крича в исступлении, не сознавал самого главного: это не он кричал о смерти Бога, но Бог кричал о смерти человека!

Парадокс состоит в следующем: «Движение против метафизики, будучи всего–навсего выворачиванием ее наизнанку, остается у Ницше безысходно запутанным в ней, так что метафизика отгораживается у него от своей собственной сущности словно каменной стеной, а потому не в состоянии мыслить свою сущность». Здесь оболгал себя разум, запутавшись в собственных лабиринтах. Первооснова сущего неизменна, да только это больше не постигается: в этом вся суть. Из человеческой сущности вырастает то «терние», которое заглушает последние лучи Божественного света. И вот метафизика сама убивает себя. Бог умирает? – да! Он убит? – да! Но в то же самое время мы оказываемся перед фактом того, что умирает и убит именно человек, если путь человеческой мысли привел людей к пропасти nihil.

И в этом состоянии по-новому обозревается то главное, что сказано Безумцем. Лицезрение безличной тьмы должно даровать нам прозрение. Выявивший себя крах метафизики должен подвигнуть нас к уверенному созиданию. Но не стоит забывать: «Последний […] удар по Богу и по сверхчувственному миру наносится тем, что Бог, сущее из сущего, унижается до высшей ценности. Не в том самый жестокий удар по Богу, что Его считают непознаваемым, не в том, что существование Бога оказывается недоказуемым, а в том, что Бог, принимаемый за действительно существующего, возвышается в ранг высшей ценности. Ибо удар этот наносят не праздные зеваки, не верующие в Бога, а верующие и их богословы, которым, хотя и твердят они о сущем из сущего, никогда не приходит на ум подумать о самом бытии — ради того, чтобы при этом заметить, что такое их мышление и такое говорение их о Боге — это, если посмотреть со стороны веры, не что иное, как настоящее богохульствование, коль скоро они вторгаются в богословие веры» . Поэтому, богословствование не должно вырождаться в разглагольствование. Богообщение должно стать тем несокрушимым оплотом, который устоит в буре нигилизма и соделает мышление созидающим, par exellence.

Кравцов Семен, выпускник ОДС

Использованные источники:

1. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. (Пер. с нем.) – М.: Интербук, 1990. – 301 с.
2. Ницше Ф. Веселая наука/ Пер с нем. М Кореневой, С. Степанова, В. Топорова. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. – 352 с.
3. Ницше Ф. Сумерки идолов. Ecce Homo: [пер. с нем.] – М.: АСТ, Астрель, 2011. – 253, [3]с.
4. Франк С.Л. Философия и жизнь. Этюды и наброски по философии культуры. СПб.: Издание Д.Е. Жуковского, 1910
5. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Фрэнсис Фукуяма; пер. с англ. М.Б. Левина. – М.: АСТ, 2010. – 588, [4] c. 
6. www.nietzsche.ru/look/xxa/heider/
7. www.nietzsche.ru/look/xxa/nietzsche-hrist/

Поделиться:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь