прот. Димитрий Предеин, доктор богословия: «Догматическое учение Димитрия (Муретова), архиепископа Херсонского»

0
410

Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что по уровню своих богословских дарований, по выдающемуся ораторскому таланту и по высоте духовной жизни архиепископ Димитрий стоит в одном ряду с такими светилами своего века, как святители Филарет Московский, Феофан Затворник, Игнатий Кавказский и его непосредственный учитель и предшественник по Одесской кафедре святитель Иннокентий Херсонский. Среди современников архиепископ Димитрий пользовался огромным уважением. Его горячо любила паства всех епархий, которыми он управлял в течение своей жизни. Архиепископа Димитрия почитали люди самых разнообразных сословий и национальностей. Например, его высоко ценил Алексей Степанович Хомяков, который был знаком с ним лично, а евреи города Одессы построили на свои средства храм в честь его небесного покровителя, святителя Димитрия Ростовского, в благодарность за его защиту и покровительство в период еврейских погромов. О благотворительности и нестяжательности архиепископа Димитрия ходили легенды. В частности, достоверно известно, что хоронить его пришлось на епархиальные деньги, поскольку все личные средства он раздал бедным.

     Особого упоминания заслуживает деятельность архиепископа Димитрия на посту председателя Учебного Комитета при Святейшем Синоде. Следствием предложенной им реформы духовного образования должно было стать упразднение сословности духовенства и освобождение Церкви от излишней опеки и бюрократической власти государства. Кто знает, если бы этот проект архиепископа Димитрия был полностью и последовательно воплощен в жизнь, может быть, российскому обществу удалось бы избежать того духовного кризиса и омертвения, за которыми имманентно по-следовала революция 1917 года. Но сегодня мы не будем подробно останавливаться на церковно-общественной деятельности архиепископа Димитрия. Его архипастырские заслуги уже не раз бывали предметом рассмотрения в докладах, прочитанных в стенах нашей духовной школы.

     Нам хотелось бы обратить внимание на, возможно, наиболее драгоценный дар в личности архиепископа Димитрия, на его выдающийся талант догматиста, Богослова с большой буквы. Догматическое богословие, будучи ещё архимандритом, Димитрий (Муретов) преподавал в Киевской Духовной Академии. Среди его учеников здесь был Макарий (Булгаков), будущий митрополит Московский и автор фундаментального труда «Православно-догматическое богословие». Жаль, что сам архиепископ Димитрий не оставил после себя подобного опыта догматической системы. Есть все основания полагать, что даже на фоне таких столпов, как митрополит Макарий (Булгаков), архиепископ Филарет (Гумилевский) и епископ Сильвестр (Малеванский) архиепископ Димитрий (Муретов) мог бы стать светилом первой величины в православной догматической науке 19 века. Тем не менее, многотомное собрание его проповедей позволяет нам восстановить догматической мировоззрение архиепископа Димитрия, краткий очерк которого мы и попытаемся изложить в этом докладе.

     Как замечает об архиепископе Димитрии протоиерей Георгий Флоровский: «Проповедовать он очень любил и всего более на догматические темы. Говорил он очень просто, но в простых, почти наивных словах умел выразить всю точность религиозных созерцаний, вскрыть внутреннюю перспективу даже в обыденных мелочах… Димитрий напоминает всего больше именно Филарета Московского — и своей догматической пытливостью, и силой и последовательностью рассуждающей мысли, и своим даром пластических определений. И кроме того, в Димитрии было очарование простоты и благолепие кротости»[1]. Эти слова «кроме того» у Флоровского дорогого стоят. Общеизвестно, что великий московский святитель Филарет простотой и кротостью как раз не отличался.     Следовательно, архиепископа Димитрия протоиерей Георгий Флоровский, пусть косвенно, но в этом отношении ставит даже выше митрополита Филарета, который во всех прочих отношениях был для него эталоном идеального богослова. Вообще, бросается в глаза, что наряду с митрополитом Филаретом (Дроздовым) архиепископ Димитрий (Муретов) является, пожалуй, единственным персонажем в книге «Пути русского богословия», о котором Флоровский может сказать только хорошее, не находя ни одного уязвимого места для своей острой и ядовитой критики. Просто удивительно наблюдать, какой россыпью комплиментов награждает протоиерей Георгий архиепископа Димитрия. Так, он пишет: «Привлекал к себе Димитрий, прежде всего, подлинной кротостью и смирением сердца – и привлекал не-отразимо, но эта «сердечность» никогда не превращалась ни в риторику, ни в слащавую сентиментальность, — сердечен Димитрий был в духовном, не в душевном элементе. В лекциях своих и богословскую проблематику стремился он свести к её духовным истокам, к духовному опыту. И всегда у него чувствуется вся вопросительность испытующей мысли… С Иннокентием его связывает общность философских вкусов и даже пристрастий. В богословии Димитрий был именно философ, прежде всего. Он исходил из данных Откровения, из свидетельства Слова Божия и затем сразу же переходил к спекулятивному раскрытию смысла и силы догмата. Он не был историком, хотя и придерживался исторического метода в изложении догматики. И западником никогда он не был, — от этого его предохранила творческая самодеятельность ума, мистический реализм созерцаний»[2]. Поверить в справедливость этих хвалебных эпитетов, относящихся к архиепископу Димитрию, побуждает нас не только заслуженный авторитет протоиерея Георгия Флоровского, как проницательного и искушённого мыслителя, но и наше собственное исследование творений выдающегося одесского архипастыря. К результатам этого исследования, окончив наше вступительное слово, мы можем теперь перейти.

     Рассмотрение догматического мировоззрения архиепископа Димитрия мы начнём с его учения о вере в Бога. К этой теме владыка Димитрий многократно возвращался в своих проповедях. Очевидно, в эпоху распространения нигилизма и материализма ему казалось особенно важным доказывать необходимость для общества веры в Бога, причём с использованием самых разнообразных аргументов. Так, повторяя древние наблюдения Цицерона и Плутарха, архиепископ Димитрий пишет: «Перенеситесь мыслью в какой угодно век и в какую хотите страну мира: всегда и везде найдёте веру в Бога, поклонение Существу Высочайшему, которое всё сотворило и над всем владычествует, от которого зависит вся судьба человека. Пройдите в какую угодно часть света, углубитесь в дремучие леса новооткрытых стран мира, к тем одичавшим в течение многих тысячелетий людям, которые похожи более на диких животных, нежели на существа богоподобные, и у них найдёте святилища и жертвенники, молитвы и жертвы, и в них заметите страх Божий, благоговение перед Богом, желание угождать Ему, чтобы быть счастливыми и спокойными в своей совести. Словом, ни история, ни опыт не знают людей без веры»[3] . С другой стороны, сама природа человеческая свидетельствует о естественности для неё веры в Бога. «Углубитесь… во глубину собственной души и сердца, — пишет архиепископ Димитрий, — и вы убедитесь, что вера в Бога есть основная, так сказать, стихия души человеческой, есть необходимое и естественное ощущение в себе образа Божия, существенное отличие человека от животного, есть врождённое человеку чувство, которое раскрывается в нём с самого младенчества, возрастает и укрепляется с его возрастом, служит утешением ему в жизни, услаждает все горести его земного существования, облегчает ужасы смерти надеждой лучшей жизни по смерти; словом, что не жрецы изобретают веру, а вера в Бога, сознание своего падения, своей нечистоты и виновности перед Богом требует жрецов и жертвы. Можно, более или менее, заглушать насильно это врождённое нам чувство, но истребить его невозможно; можно исказить веру в суеверие – самое грубое и нелепое, но уничтожить её невозможно. Неверующим можно только сделаться насильно, но родиться человеку неверующим невозможно, тогда он не был бы и человеком»[4].

     Опровергая самонадеянное бахвальство учёных-материалистов, владыка Димитрий пишет: «Несправедливо, чтобы вера была свойственна только людям невежественным и необразованным, но ослабевала и потом исчезала по мере развития умственного, по мере умножения познаний, чтобы неверие было как бы естественным следствием успехов разума человеческого в науках и знании. Напротив, вера есть начало, источник и конец всякого знания, и сама она есть не иное что, как высшее знание. Отнимите веру – и весь круг человеческих знаний ограничится тем, что мы видим, слышим и осязаем, и человек ничем не будет разниться от животного, которое одарено теми же чувствами внешними, иногда даже лучшими, нежели у человека. Но вера расширяет умственный кругозор наш в бесконечность. Она открывает нам всё, что было, есть и будет, ею постигаем пути премудрости, благости и правды Божией в мире, самую присносущную силу Божию и Божество. С другой стороны, чем более расширяется круг знания, тем более укрепляется и возрастает вера»[5]. И далее: «Мы доказали бы примерами – не Афанасиев, Василиев и Григориев, а Ньютонов и Лейбницев, Кеплеров и Коперников и подобных им корифеев науки, как благочестие христианское может одушевлять тружеников науки в их трудных изысканиях, оплодотворять их труды и исследования и сделать их истинными творцами науки»[6].

     Разумеется, говоря о вере архиепископ Димитрий имел в виду не просто признание бытия Божия, но именно деятельную христианскую веру, свидетельствуемую делами: «Что вера без исповедания? Светильник под спудом, ничего не освещающий, мало сего, это светильник безъелейный, скоро погасающий. Ибо кто не хочет являть своей веры в словах и действиях своих, у того вера мертва, не оживлена истиною любовью к Тому, в кого верует»[7]. Если же вера являет себя в достойной христианской жизни, то она придаёт значение и смысл бытию не только отдельных личностей, но и больших человеческих сообществ: «Внутренняя сила народов есть живая, твёрдая и непреоборимая вера, искреннее, нелицемерное благочестие и чистота нравов, крепкое, терпеливое единодушие и братолюбие, искренняя, самоотверженная преданность отечеству и царю своему»[8]. Не случайно «злодеи, замышлявшие когда-либо потрясать и разрушать благоустроенные и цветущие общества, не находили лучшего средства для достижения своих целей, как развратить юношество, снять с него священные узы веры и доброй нравственности и внушить молодым людям свои погибельные правила»[9]. Таким образом, чтобы благосостояние даже самого цивилизованного и благоустроенного общества было прочным и долговременным, оно обязательно должно быть соединяемо с христианской верой: «Как ни важны и ни полезны приобретаемые разумом человеческим знания, но они не полны и слабы, если не восполняются и не утверждаются словом Божиим. Они мертвы и безжизненны, если не оживляются в нашем разуме Духом премудрости и разума. Они мрачны и безотрадны, если не озаряются светом веры Христовой. Они бесплодны, если не освящаются благословением Божиим, бывают даже вредоносны и погибельны, если не управляются истинной любовью христианскою, а делаются орудием страстей человеческих»[10]. Казалось бы, аргументация высокопреосвященного Димитрия вполне логична, объёмна и убедительна. Но сам он прекрасно понимал ограниченность её воздействия. Причина неверия лежит, как правило, не в заблуждении ума, а в развращении сердца. Поэтому и учит архиепископ Димитрий: «Братие, если встретите человека неверующего, довольного и хвалящегося своим неверием, пожалейте о несчастном. Он в тяжком плену у диавола, который поступил с ним так же, как поступали древние тираны со своими пленниками, т.е. ослепил ему духовные очи. Не надейтесь убедить его какими-либо доказательствами… Кто не хочет верить, того ничем не уверишь… Мы можем только молить Господа, чтобы Он Сам, силою благодати Своей коснулся сердца неверующего и дал ему прозреть духом… Но прежде всего, братие мои, нам должно хранить собственную веру свою как зеницу ока, как главизну всех благ, как животворное начало духовной жизни»[11]. И здесь, конечно, речь идёт о соблюдении чистоты Православия: «Тысячелетний опыт свидетельствует, что никакая язва не распространяется так быстро, не противится так упорно всем усилиям врачевания, как вольномыслие, своеволие и развращение, что никакие бедствия, никакие гонения не отторгли столько душ от веры Христовой и не погубили навеки, как ереси и расколы»[12]. В этом контексте очень интересно и показательно отношение архиепископа Димитрия к римо-католицизму. Нигде прямо не называя латинское исповедание ересью, он, вместе с тем, находит достаточно сильные и точные выражения, чтобы показать отличие латинства от Православия: «Не придут, может быть, с нами даже и в храм Божий и не примут нас за братьев своих разве те несчастные члены семьи славянской, которые давно подпали железному игу духовного самовластия Рима, которые заменили не только веру и богослужение, но и самые письмена святых Кирилла и Мефодия чуждыми им богослужением и письменами латинскими, которые всосали от сосцов Рима не дух истинной веры и любви христианской, а свойственный заблуждению и суеверию дух фанатизма и нетерпимости ко всему, что не поклоняется самозванному наместнику Христову»[13].

     Вопрос об истинной вере у высокопреосвященного Димитрия тесно связан с темой Божественного Откровения, вне которого богопознание невозможно. Всё языческое человечество жило во тьме неведения относительно истинного Бога, во тьме, которая лишь иногда слабо озарялась проблесками истины: «Самые мудрые мира сего искали только истину, но не обретали её нигде. Самые Платоны сознавались, что если бы и можно было познать что-либо об Отце правды, то нельзя возвестить сего пред всеми. Самые Сократы с недоумением говорили: «Есть ли, или нет жизнь за гробом, не знаем, но если она есть, то там, может быть, обрящем правду и истину. Все наилучшие чаяния сердца человеческого разрешались в одни гадания и недоумения; самые существенные вопросы о Боге и Его отношении к миру, о человеке и его назначении, о правде и добродетели, о смерти и бессмертии, оканчивались или пустым совопросничеством и безотрадным сомнением, или отчаянным отрицанием и неверием»[14]. Только благодаря сверхъестественному Откровению Божию, явленному в Воплощении Господа нашего Иисуса Христа и зафиксированному в Священном Писании Нового Завета, всё человечество получило возможность истинного и спасительного богопознания. Архиепископ Димитрий пишет: «Что для нас Священное Писание? Это утешительная весть с неба, истинного отечества нашего; это милостивое письмо Царя Небесного к нам грешным и неключимым рабам Его; это всемилостивое объявление преступникам о прощении им преступлений, о восстановлении их чести и прав»[15]. И ещё: «Слово Божие есть такое всемогущее, вседействующее Слово, которого слушает и которому повинуется всё, что на небеси и на земли, что в раю и в преисподней, которое слышат и сущии во гробах. Это такое владычественное и царственное Слово, которого страшатся и трепещут духи злобы, которому внимают с благоговением Святые Ангелы, которое понимают самые бессловесные твари, творящие волю Божию…»[16]. Утверждая богодухновенность Священного Писания Нового Завета, высокопреосвященный Димитрий пишет: «Мы знаем совершенно, что Святое Евангелие проповедано в мире единородным Сыном Божиим, Который есть Творец и Господь наш… Это свидетельствует самое учение Господа Иисуса Христа, которое не могло быть изобретено человеческим разумом, что разум доселе не объемлет и не приемлет его и которое, очевидно, от Бога есть»[17].

     Протестанты упрекают нас, что мы, православные, мало изучаем и плохо знаем Священное Писание. Но ведь это есть плод только нашей человеческой лени и нерадения, а вовсе не православного вероучения как такового. Архиепископ Димитрий (Муретов), один из лучших православных иерархов 19-го века, говорит о значении Библии в жизни христианина так выразительно, как едва ли выскажутся известнейшие протестантские проповедники: «Пусть Слово Божие будет светом ума вашего, пищею вашего сердца, жизнью души вашей, светильником ногам и светом стезям вашим, главным началом и правилом вашей жизни и деятельности; да вселяется оно в вас богатно, тогда вы будете блаженны воистину»[18] .

     Обычно принято считать, что естественное Откровение Божие имеет значение именно как подготовительная ступень к принятию сверхъестественного Божественного Откровения. Но архиепископ Димитрий раскрывает в этом соотношении и обратную сторону: естественное Откровение может принести большую духовную пользу и тому человеку, который уже просвещён сверхъестественным Откровением. В частности, он пишет: «Всё видимое в мире, как проявление присносущной силы Божией, есть живое изображение того, что совершается или должно совершиться в области духа нашего тою же присносущною силою благодати Божией. Ибо един и тот же дух Божий есть источник и податель жизни телесной и духовной. Посему-то внешняя природа есть раскрытая книга, написанная перстом Божиим: читайте сию книгу с разумением духовным. Взирайте очами веры на обновляющийся вид земли нашей и научитесь тайнам обновления и спасения души своей»[19].

     Тема веры и Откровения в догматическом учении архиепископа Димитрия неразрывно увязывается с темой Промысла Божия. Одесский архипастырь пишет: « Духовное око ума нашего есть живая вера, как извещение уповаемых, вещей обличение невидимых. У кого это око ума светлее, у кого чище, твёрже и совершеннее вера, тот видит более, прозревает далее. Тот во всём окружающем его мире усматривает присносущную силу Божию, которая всё содержит, всё оживляет, всем управляет по законам премудрости, благости и правды, тот и в самых обыкновенных, по-видимому, обстоятельствах жизни своей видит всеуправляющий перст Божий, действующий сокровенно, невидимо, таинственно, но тем не менее действенно, животворно и спасительно»[20]. Это ощущение действия в его жизни Промысла Божия является для христианина сильнейшей морально-психологической поддержкой: «В самом деле, что может быть успокоительнее и утешительнее для человека в этом мире, где нет ничего в его власти, а всё может быть против него, как та святая вера, что он находится всегда, во всякое мгновение жизни, во всяком, какое бы то ни было, месте, во всех случаях и обстоятельствах под премудрым и всеблагим, всемогущим и правосудным надзором и управлением любвеобильнейшего Отца – Владыки неба и земли, всего видимого и невидимого; что все святые небожители со Пречистою Владычицею Богородицею приемлют самое живое и родственное участие в судьбе его с искренним желанием сделать его истинно счастливым и блаженным на всю вечность»[21]. Вместе с тем, это особое отеческое попечение Божие о христианах налагает на них и большую ответственность в пользовании теми благами, которые подаются им Промыслом Божиим: «Тот получил наследство, о котором никогда не думал, у другого в земле открылся случайно богатый рудник металла. Не есть ли подобное, так называемое счастье, особенное действие Промысла Божия, призывающего к Богу, благодеющему и благословляющему человека? Не есть ли подобный, так называемый, случай, прямой вызов любви Божией на дела благие, богоугодные и человеколюбивые? Не есть ли эта, так называемая удача, последнее, может быть, окопание бесплодной смоковницы, которую милосердие и долготерпение небесного Вертоградаря оставляет и ещё на едино лето в ожидании плодов веры и покаяния, любви и милосердия?»[22].

     Но даже у верующего и благочестивого христианина бывают порой в жизни моменты, когда вера его претерпевает испытание сомнениями и недоумениями. Об этом владыка Димитрий пишет особенно выразительно: «Для чего, спросишь, Бог попускал и попускает столько опасностей, столько искушений, такие наветы? Вот причина тому: настоящая жизнь наша похожа на гимнастическое училище, есть место сражения и борьбы, есть очистительная пещь. Художники бросают золото в печь, подвергают его действию огня, чтобы сделать чище и драгоценнее. Воспитатели атлетов упражняют их во многих тяжких делах, сражаются с ними, как самые жестокие неприятели, дабы через подобные упражнения сделать их крепкими, ловкими, способными к отражению неприятельских нападений. Так поступает с нами и Бог в настоящей жизни. Желая сделать душу способною к добродетели, он поражает её и испытует, и подвергает искушениям, дабы через сие слабые и склонные к падению укрепились, твёрдые соделались ещё твёрже и неприступнее для козней и нападений диавола, чтобы все, наконец, были способны к получению будущих благ»[23] .

     Ещё более сильным испытанием для веры в Божественный Промысл, нежели личные скорби, может стать созерцание вопиющей несправедливости, часто имеющей место в мире и в обществе: «Праведники, благоугождающие Богу исполнением Его заповедей, служащие Ему преподобием и правдою вся дни живота своего, и алчут, и жаждут, и наготуют, и страждут, а грешники, бесстрашно преступающие закон Его, презирающие всесятую волю Его, одеваются в порфиру и виссон, веселятся во вся дни светло. Соблазны и беззакония, неверие и нечестие растут и множатся, а вера и благочестие смиренно преклоняют главу свою и не смеют возвести очей своих, чтобы не встретить кощунственного поругания и осмеяния. Этой глубочайшей тайны долготерпения Божия не понимают, братия мои, вполне и самые святые Ангелы»[24]. Почему же всё это так происходит? На подобный вопрос преподобный Антоний Великий получил от Ангела ответ: «Антоний! Это – судьбы Божии. Исследование душевредно. Себе внимай»[25].

     Но, конечно же, прекрасно об этом зная, высокопреосвященный Димитрий всё-таки тяготеет к теодицее, логически обоснованной, а потому, приводит три последовательных аргумента для объяснения Божьего долготерпения: «Во-первых, … самые нечестивые грешники, как люди, суть дело рук Божиих. И на них напечатлён всесвятый образ Отца Небесного, и за них принесена Правосудию Божию величайшая и святейшая Жертва – крестная смерть Единородного Сына Божия, и за них пролита Божественная Кровь… Посему милосердие Божие щадит и великих грешников, доколе не преисполнится мера грехов их, доколе не оскудеет и иссякнет всякая надежда их обращения и покаяния, доколе не ожесточатся они вконец и не сделаются годными для одного огня геенского. Потому, во-вторых, Господь терпит временное превозношение грешников и унижение праведных, что для расчёта с людьми у Него целая вечность, что и награды, и наказания жизни будущей бесконечны. Потому само Правосудие требует ожидать, чтобы святый святился ещё и праведный правду да творил ещё, среди всех соблазнов и искушений мира, да очистится яко злато в горниле, да явится достоин той высочайшей славы, которою просветятся праведницы, яко солнце, в царствии Отца их; чтобы обидяй обидел ещё и скверный сквернился ещё, да будет достоин того вечного огня, который уготован диаволу и ангелам его. Потому, наконец, долготерпит и милосердствует Господь о падшем и развращённом роде человеческом, что одному всеведению Его известно число избранных не только между теми, которые теперь блуждают ещё или в неведении истины, или в ослеплении страстей, и которые силою благодати Божией могут обратиться к покаянию, но и между теми, которые произойдут от рода самых нечестивых и неверующих и которые могут сделаться истинными чадами Авраама по вере и благочестию. Посему Премудрость Божия щадит всех, чтобы восторгающе плевелы, не восторгнуть вместе с ними и пшеницу; бесконечная любовь и милосердие Божие долготерпеливо ожидает, доколе не вырастет и не принесёт плода вся посеянная, вся сеемая и вся имеющая ещё сеяться на ниве Божией пшеница»[26].

     Вполне естественно, что развивая тему о Промысле Божием, архиепископ Димитрий не мог обойти вниманием и вопрос о непосредственных служителях Воли Господней, т.е. святых Ангелах. Об этом он пишет следующее: «…Все действия Божественного Промышления о роде человеческом совершаются посредством святых Ангелов, как служителей Божиих и исполнителей Его всесвятой воли. Но для нас особенно важен тот вид служения ангельского, который относится к каждому из нас»[27]. Здесь владыка Димитрий имеет ввиду учение Церкви об Ангелах-Хранителях людей, в изъяснении которого особенный акцент он делает на причинах их невидимости: «Почему же, спросите, мы не видим своего Ангела-Хранителя, если он всегда с нами? Потому, что ныне, как говорит Апостол, мы ходим верою, а не видением, а потому видение было бы для нас неполезно. Может быть, видя телесными очами Ангела Божия, мы не решились бы сделать что-либо злое, или же сделали что-либо доброе, но вменилось бы это нам в заслугу, послужило бы нам в пользу, сделало ли бы нас внутренно лучшими, оправдало бы нас перед Богом? Нет – неключимый тот раб, который работает только пред глазами своего господина, а не видя его, бросает своё дело. Тот только добрый и верный слуга, который трудится совести ради, а не пред очима точию работая… А что сказать о том, если бы мы, привыкши всегда видеть своего Ангела-Хранителя, уже более не стеснялись бы его присутствием, не удерживались бы от зла, решались бы на всякое беззаконие и неправду, на всякое бесчестное и постыдное дело пред очами его? Тогда всякое злое дело наше, как сознательное, намеренное оскорбление Ангелу Божию, было бы равно греху против Духа Святаго, который, по слову Самого Господа, не отпустится ни в сей век, ни в будущий; тогда каждый, после такого грехопадения, был бы поражаем, подобно Анании, смертию вечною»[28].     Впрочем, как замечает высокопреосвященный владыка, «каждый из нас… увидит непременно своего Ангела-Хранителя тогда, когда прейдет для него время веры и настанет время видения, т.е. в день своей смерти, когда душа наша, разрешившись от уз плоти, явится в другом – духовном мире, и прежде всего встретится со своим Ангелом-Хранителем»[29]. Пока же единственным подтверждением нашей веры в реальность присутствия Ангела-Хранителя является внутреннее чувство сердца, о чём владыка Димитрий пишет очень проникновенно: «Кто не чувствовал, как после каждой победы над своими нечистыми склонностями и похотениями, после каждого подвига благочестия и любви христианской, после каждого доброго дела, стоившего нам усилий и труда над собою, водворяется благодатный мир и радость в душе нашей, что-то неведомое для нас восторгает, умиляет, неизреченно веселит наше сердце? Не очевидна ли здесь небесная радость о нас Ангела-Хранителя, которую он хочет перелить, так сказать, в нашу душу?… Или же, когда в трудные для нас часы недоумения и мучительных сомнений внезапно светлая мысль озаряет душу, как молния, останавливает на себе наше внимание, просветляет наш разум, умиротворяет внутреннюю бурю смущения: что это, как не голос Ангела-Хранителя, добрый совет небесного наставника нашего?… Словом, кто захочет быть внимательным к самому себе, тот во всех движениях души своей, светлых или мрачных, во всех ощущениях сердца своего, добрых или лукавых, во всех состояниях совести своей, оживающей или замирающей, всегда ощутит или добрые внушения Ангела-Хранителя, или злые советы духа лукавого»[30]. Но из этого учения нельзя делать вывод, будто человек является лишь пассивным ретранслятором одной из двух воль: божественной или бесовской. Как известно, уже в наше время некоторые учёные, например, профессор Виктор Вейник, держались именно такой точки зрения. Владыка Димитрий, со свойственной ему духовной мудростью избегая этого детерминистского соблазна, пишет следующее: «Само собою разумеется, что благоуспешность наставлений Святого Ангела-Хранителя зависит от нас самих, от нашего внимания, усердия и повиновения своему небесному наставнику, подобно как успех всякого ученика зависит от его внимания, прилежания и послушания своему учителю»[31]. Соответственным образом, если человек пренебрегает благодатными внушениями святого Ангела-Хранителя, он попадает под губительное влияние демона, который стремится поработить его волю греховным страстям. Учение архиепископа Димитрия о мире падших духов основывается не только на Священном Писании, но и на духовном, аскетическом опыте Церкви. «Кто этот враг Божий, который вносит нечистоту и скверну зла в чистое и святое Царство Божие?, — спрашивает высокопреосвященный Димитрий, — Это, как открывает нам Слово Божие, один из высших, сотворённых Богом духов, который не устоял в истине, ослепился гордостью, восстал против власти Божией, возомнил себя равным Сыну Божию и не восхотел поклониться Ему, когда Бог, вводя первородного Своего во вселенную, глаголал: да поклонятся Ему вси Ангели Божии. Сей-то непокорный, враждебный Сыну Божию дух своим примером и властию увлёк и подчинённых ему духов к тому же противлению воле Божией и создал, так сказать, в мире Божием царство зла и греха, царство тьмы и заблуждения, нестроения и беззакония»[32]. Будучи низвергнут с неба архангелом Михаилом, сатана направил всю свою ненависть против человеческого рода: «Зло, как и добро, имеет в самом себе непреодолимое побуждение распространяться более и более»[33]. Поэтому диавол всячески стремится отторгнуть как можно больше душ человеческих от Бога, чтобы погубить их вместе с собою в геенне огненной: «…Существование неверия, особенно в самой среде христианства, навсегда останется непонятным и неразгаданным, если не предположить, что крайнее ослепление человеческого разума есть действие тёмной силы диавольской»[34]. Но у православных верующих всегда есть надёжный способ ограждения себя от всех бесовских козней – это горячая и искренняя молитва к Богу: «Сами духовные враги наши не осмелятся нападать на нас, если мы во всех случаях жизни нашей будем вопиять ко Господу: Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися: помощник мой и заступник мой еси Ты, Боже мой, не закосни! – подобно как злоумышленные люди не отваживаются нападать на тех, которые кричат и вопиют о помощи»[35].

     Антропология архиепископа Димитрия включает в себя анализ всех трёх способностей человеческой души: разума, воли и чувства. «Нельзя не отдать чести человеческому разуму и трудолюбию, — пишет высокопреосвященный Димитрий, — обширный круг наук, невместимых для сил одного человека и одной человеческой жизни, необозримая почти масса познаний, скопленная тысячелетиями, обширное приложение добытых сведений к потребностям жизни, к облегчению и улучшению существования нашего на земле, ясно свидетельствуют, что разум человеческий, и в падшем состоянии человека, выше всего на земле, что душа человеческая, поистине, драгоценнее всего мира»[36]. Учение владыки Димитрия о свободе воли чуждо даже тени августинизма и выдержано вполне в духе учения Святых Отцов Восточной Церкви о синергии, т.е соработничестве Божественной благодати и человеческой воли. «…Самое милосердие Божие не может очистить нас, если мы сами не захотим очиститься от всякой скверны плоти и духа, — учит архиепископ Димитрий, — и сама благодать Божия не может спасти нас без нас, без нашего содействия к изглаждению грехов своих; и самое таинство покаяния не оправдает нас пред Богом, если мы не принесём плодов, достойных покаяния»[37]. И с другой стороны: «Нет сомнения, что сделать всякое доброе дело зависит от нас, т.е. от нашего доброго произволения. Но несомненно и то, что всякое дело наше не будет истинно добрым делом, благоугодным Господу и достойным того, чтобы Господь призрел на него призрением благости и любви своей, если не освятится оно Его Божественною благодатию»[38].

     Учение архиепископа Димитрия Херсонского о сердце, как органе чувств и центре нравственной жизни человека, органично вписывается в русскую религиозно-философскую традицию, представленную светилами отечественной антропологии: от Григория Сковороды, через И.В. Киреевского и П.Д. Юркевича к свт. Луке (Войно-Ясенецкому). В частности, архиепископ Димитрий пишет: «Сердце вещественное есть источник телесной жизни нашей. Биением его измеряется самая жизнь, определяется состояние здоровья телесного, а с прекращением его биения прекращается жизнь. Так и духовное сердце, т.е. внутреннее чувство и расположение души, есть исходище духовной жизни нашей; им управляются наши внутренние мысли и желания, им управляются и все внешние чувства наши и все движения телесные. Оно есть сокровище, из которого износится наружу всё, чем обозначается и внутренняя, и внешняя жизнь наша. Посему сердце есть начало и корень всех действий наших – и внутренних, и внешних»[39].

     Кроме того, в контексте антропологии заслуживают упоминания рассуждения архиепископа Димитрия об имени и дне рождения человека: «Каждому из нас, братие, при самом появлении на свет Святая Церковь принесла в дар святое имя одного из праведников, торжествующих на небе, для того, конечно, чтобы по сему святому имени было и житие наше… Подлинно драгоценно для нас это святое имя. Это первая собственность, которую приобретаем мы в мире, собственность неотъемлемая, которая одна перейдёт вместе с нами в вечность. Ничем не отличает природа рождающегося на свет младенца, не отличает ничем и полагаемого во гроб мертвеца. Одна Святая Церковь наречением христианского имени отличает и колыбель, и могилу христианина. Под этим именем, как бы под некою священною печатью, он живёт и действует посреди миллионов подобных ему людей: под этим именем хранится память о нём в роды родов и творится воспоминание о нём в молитвах Святой Церкви пред престолом Господним; с этим именем он явится и на небе, посреди собора небожителей. Наги мы приходи на свет, наги и выйдем отсюда… Одно небесное сокровище оправдывающей Благодати Божией, даруемое нам в Крещении, вместе с христианским именем, пребудет нашим неотъемлемым сокровищем на всю вечность, если не потеряем его сами… Уже по сему одному христианское имя, даруемое нам Святой Церковью, есть такое сокровище, драгоценнее которого нет ничего в мире и которое нам должно хранить с особенною осторожностью и вниманием»[40]. Вот почему «горе нам, если на небе не узнают нас под тем именем, которым нарекла нас Святая Церковь!»[41].

     В наше время признаком особенно строгого христианского благочестия некоторые православные верующие считают пренебрежение празднованием дня своего рождения, как якобы языческой традицией. Архиепископу Димитрию Херсонскому был абсолютно чужд подобный способ мышления. Напротив, раскрывая значение дня рождения для жизни человека, он представляет вполне достаточное духовное основание для его торжественного и достойного празднования. Так, высокопреосвященный Димитрий пишет: «Какой день в жизни человека важнее всех? Конечно, день рождения – уже потому, что им начинается и им предопределяется в некотором смысле вся последующая жизнь. Рождением человека начинается то дивное бытие, которое, имея начало, не имеет конца, — то чудное существование, которое, ограничиваясь законами пространства и времени, простирается в безграничную вечность. В рождении даётся человеку весь запас сил, которые развиваются и действуют не в определённое только число лет, а во всю беспредельную вечность, не в одном определенном месте или обществе людей, а во всём Царстве Божием беспредельном и вечном. Рождением предопределяется в некотором отношении и та среда, в которой должен действовать новый житель земли, и те условия, которыми будет направляться, и тот предмет, около которого будет вращаться вся его деятельность в жизни. Посему-то день рождения, есть, поистине, день священный и торжественный для каждого»[42].

     Очень большое внимание в догматическом учении архиепископа Димитрия Херсонского отводится теме греха и грехопадения. Полемика вокруг этой темы в современном православном богословии приобрела довольно острый характер. И центральным пунктом, вокруг которого ведётся непримиримая борьба, является вопрос о вине за грех Адама. Напомним, что некоторые богословы признают ответственность потомства, т.е. всего человечества, за первородный адамов грех, другие, напротив, признают лишь болезненное повреждение природы грехом, которое передаётся по наследству, от родителей к детям. Вину потомков за грех Адама эти богословы отрицают, считая несправедливым обвинять в преступлении того, кто на месте преступления вообще не присутствовал. Архиепископа Димитрия скорее следует отнести к первой категории богословов. Он не ограничивается только лишь перечислением болезненных искажений человеческой природы грехом, но и говорит о нашей врождённой виновности, «осуждении и отвержении от лица Божия»[43], унаследованных нами от праотца нашего. Вместо рассуждений о несправедливости и негуманности такого положения вещей владыка Димитрий приводит, в оправдание Адама, соображение совсем иного рода: «Если мы ныне рождаемся не невинными и чистыми, каким явился на свет наш праотец, напротив, за его грех, — повинными суду Божию, то за его же покаяние вся вина наша заглаждена Крестною Смертию Единородного Сына Божия, мы туне оправданы, очищены и освящены Его Святейшею Кровию»[44]. Другое дело, что сами мы произвольно грешим с самого раннего детства, так что даже не можем вспомнить времени своей чистоты после купели Крещения[45], а потому, «если бы и прощён был нам грех Адамов, на нас лежало бы ещё осуждение вечной смерти и погибели за наши собственные грехи»[46].

     Только благодаря Крестной Жертве Спасителя грех потерял свою роковую власть над человечеством, поэтому, по слову архиепископа Димитрия, «всё, что есть истинно отрадного и утешительного для нас и в настоящей, и в будущей жизни нашей, и на земле, и на небе, заключено в Крестной Смерти и Воскресении Господа нашего Иисуса Христа»[47]. Согласно трезвенной и чуждой всякой экзальтированной мистификации ставрологии высокопреосвященного Димитрия, Крест Христов «есть орудие и вместе символ нашего спасения, есть священная хоругвь нашей веры, есть знамение христианина и христианства»[48]. Крестной Смертью Господа искупляется любой, даже самый тяжкий грех, так что если бы и сам «злосчастный Иуда мог прийти и пасть пред Крестом Христовым, мог принести страждущему на нём Господу искреннее покаяние… и он не был бы отвергнут от лица премилосердного Господа, и он услышал бы из пречистых уст Его : отпущаются тебе греси!»[49].

     Мариология архиепископа Димитрия Херсонского полностью свободна от влияния римо-католического догмата о непорочном зачатии, и если можно у него встретить такие высказывания о Божией Матери как: «не только никакое нечистое пожелание, но и никакая недостойная мысль не смела коснутся Её чистой и непорочной души»[50] , — то под этим нужно понимать именно абсолютное отсутствие личных грехов у Пресвятой Богородицы, но отнюдь не то, чтобы Она была избавлена от первородного греха до крестной Жертвы Спасителя. Чтобы выразить мысль об исключительной святости Божией Матери и Её выдающейся роли в деле спасения каждого из нас, архиепископ Димитрий употребляет такие решительные эпитеты, как «посредница спасения нашего, приявшая и воплотившая Сына Божия»[51], и утверждает, что через «Неё восходят все молитвы наши к престолу Божию и через Неё нисходят все дары благодати от престола Божия на нас»[52] .

     Очень интересна и оригинальна агиология архиепископа Херсонского Димитрия. Говоря о святых, он, например, замечает: «…Живя в теле, самые великие праведники являлись и были подобострастными нам человеками… Высота совершенства их покрыта покровом глубокого смирения и их святые подвиги сокрыты от очей мира в тайне всеведения Божественного, а совне их действия могут быть неодинаково судимы, пересуждаемы и осуждаемы по произволу человеческому… И не здесь ли причина, почему между современниками великих наставников веры и благочестия христианского весьма немногие, не соблазняясь ничем видимым, могли постигнуть их духовное величие, прилепиться к ним сердцем своим и успешно воспользоваться их обличениями и наставлениями?»[53] .

     «Что же мы все перед небожителями, как не дети малолетние и неразумные, как не существа слабые и всенуждающиеся? — спрашивает владыка Димитрий, — С другой стороны, на что же и им употреблять свою мудрость и силу, своё духовное богатство и могущество, как не на помощь нам, юнейшим братьям их?»[54]. Парадоксальным образом, именно смерть, считающаяся наибольшим злом в человеческой жизни, расширяет возможности благодатной помощи святых: «И святые, избранные друзья Божии, также низошли в землю, почивают во гробах и кажутся яко мертвы – но кто живее их? Из гробов своих они совершают такие дела, которых не может совершить вся наша мудрость и сила. Исцеляют неисцельно болящих, благодетельствуют страждущим, прогоняют духов злобы. Из гробов своих они слышат наши молитвы, видят все дела наши, подают нам помощь во всех наших нуждах»[55]. Особенное внимание уделяет высокопреосвященный Димитрий отношениям со святыми, имена которых мы носим: «Святая Церковь соединяет нас родственным, преискренним союзом с соимённым нам святым угодником Божиим, вручает нас его ближайшему надзору, хранению и руководству, подобно как в семействах благоустроенных чад юнейших поручают надзору и попечению старейших и опытнейших… С неба гораздо виднее всё, что происходит на земле, и потому небесный руководитель ошибаться не может: нам должно с полной доверенностью предаться его водительству, стараться быть достойными его благих советов и наставлений, с благоговением прислушиваться к его вещаниям в своей совести и сердце. Помощник, облечённый силою Божией, благонадёжен: нам должно с твёрдым упованием притекать к его заступлению и просить его помощи…, пример святого, достигшего уже блаженства на небе, не ложен: ему должно последовать неуклонно. Он верно приведёт туда, где сам»[56].

     Основная интенция одной из важнейших для архиепископа Димитрия догматических тем, сотериологии, во много предвосхищает выводы «Православного учения о спасении» патриарха Сергия (Страгородского). Так, владыка Димитрий пишет: «Можем ли ужиться в селениях небесных, если не привыкнем теперь возноситься туда умом и сердцем своим, жить там духом своим, дышать и питаться небесным воздухом? Можем ли вселиться в сообществе святых Ангелов и избранных Божиих, если не сроднимся с ними духом и сердцем своим, не сблизимся с ними своими мыслями и чувствованиями, своими нравами и делами? Итак, нужно предварительно сближаться с жителями неба, надобно теперь привыкать к образу жизни небесной, заранее приучаться жить духом своим на небе, чтобы по смерти не сойти в преисподняя ада»[57]. Господь в пределах земной жизни создаёт нам все условия для спасения, но от нас самих зависит эти условия принять: «Когда хотят врачевать больного, то прежде всего стараются возбудить в нём желание здоровья, доверие к врачу и надежду выздоровления; потом требуют, чтобы он остерегался от всего, что вредно, а принимал и употреблял только то, что полезно его здоровью. Так и Врач небесный не может уврачевать и оживотворить нашего духа, если не обрящет в нас искреннего желания своего спасения, полной и непоколебимой веры и упования на Него и совершенной преданности Его воле»[58]. Спасению души должна быть посвящена вся жизнь человека от рождения до смерти. Против тех, кто собирается в молодости грешить, а в старости покаяться, архиепископ Димитрий приводит блестящую природную аналогию: «В осени приносит обильный плод только то, что насаждено или посеяно весною, взлелеяно тщательным уходом в продолжение лета; так и в старости приносит добрый и благословенный плод только то, что посеяно в юности, удобрено и возращено многими трудами и подвигами, терпением и доброделанием в лета мужества. В противном случае, что остаётся бессильной, немощной старости, как не одно горькое и бесплодное сожаление о потерянном для неба времени жизни, скорбное сознание своего бессилия начать новую жизнь, достойную неба, невозможность принести плодов, достойных покаяния»[59].

     Экклезиология архиепископа Димитрия Херсонского по духу своему заметно ближе к учению о Церкви А.С. Хомякова, нежели к катехизическому определению святителя Филарета Московского: «Если един у нас Бог и Отец, нарекший нас в усыновлении Иисус Христом в Него, то и мы все, будучи чадами Его, — братья между собою, составляем одно святое семейство и одно благодатное Царство Его. Если мы все призваны во едином уповании вечной жизни во Христе Иисусе, то все мы и составим некогда, если явимся того достойными, единое вечное Царство славы, в котором Бог будет всяческая во всех. Такими-то крепкими, живыми узами, таким благодатным, духовно-таинственным союзом связуются между собою все верующие во Христа. И эти святые узы единения пребывают на верующих всегда и везде – не расторгаются местом, не прерываются временем. Как узы духовные, они выше пространства и не объемлются им. Как узы вечные, они выше времени и не подлежат его законам; в них начало вечного сопребывания нашего во Христе, со всеми братьями нашими по вере, посему, где бы ни был христианин, он везде есть член Церкви вселенской и брат всех верующих во Христа; и когда бы не существовал, всегда есть едино со всеми бывшими и сущими чадами Церкви Христовой; всегда и везде он обязан быть живым и деятельным, а не мёртвым и бесплодным членом Церкви Христовой»[60].

     Только в Православной Церкви существуют благодатные таинства, освящающие верных. Из них наибольшее внимание архиепископ Димитрий уделяет трём: Крещению, Покаянию и Причащению. В учении о таинстве Крещения, как бы полемизируя с протестантами, высокопреосвященный иерарх опровергает мнение о преимуществах крещения взрослых перед крещением младенцев: «Не послужит нам в извинение то, что мы крещены в младенчестве, когда не могли не только сознавать всей важности святого таинства и произнесённых за нас обетов, но и отличить десницы от шуйцы своей. Ибо мы воспитаны и выросли в христианстве, в недрах святой Церкви Христовой… Ужели будем сожалеть о том, что мы родились христианами, а не язычниками или иудеями; что в самом младенчестве нас обручили Господу Иисусу Христу, усыновили Богу Отцу и сделали причастниками благодатных даров Духа Святаго? Ужели будем роптать, что не дали нам вырасти, подобно диким, без познания о Боге, без понятия о добре и зле, без разумения воли Божией и Его святых заповедей, без упования жизни вечной?»[61]. Говоря о прощении грехов, архиепископ Димитрий делает существенное уточнение: «Грех смертный и тяжкий не может быть очищен ничем, кроме исповеди и таинства Покаяния, напротив, грехи несмертные и повседневные могут быть очищены и другими средствами, как-то: повседневным исповеданием пред Богом, сокрушением сердца и слезами, пощением и молитвами, благотворением ближним, непамятозлобием и прощением обидевшим нас, а всесовершенно изглаждаются таинственною исповедью в уреченные времена»[62]. Но наиболее подробно в сакраментологии архиепископа Димитрия (Муретова) изложено учение о Евхаристии: «Для сего Господь Иисус Христос преподал нам святейшее таинство Животворящего Тела и Крови Своей, чтобы приобщаясь Им, по очищении и обновлении себя покаянием, мы паки соединялись со Христом, как члены с Главою, и в Нём обретали разум и премудрость к богоугодному прохождению жизни, силу и крепость на дела благие, радость и утешение в скорбях и печалях житейских, животворную надежду на любовь и милосердие Отца небесного и сладостное упование жизни вечной»[63]. Евхаристия есть «такое священнодействие, какого нет даже и на небе, ибо здесь на престоле Божием приносится та самая всемирная Жертва, которую принёс на Кресте Сын Божий за грехи всего мира»[64]. Вот почему «при сей пренебесной Жертве возносимая молитва не может остаться неуслышанною»[65].

     Разумеется, чтобы воспринять таинства Церкви во спасение, а не в осуждение, нужно вести правильную и напряжённую духовную жизнь, а это невозможно без поста и молитвы. Раскрывая значение поста как церковного установления, архиепископ Димитрий пишет: «Важность, конечно, не в самой пище, хотя, по замечанию естествоиспытателей, и от рода пищи немало зависит характер человека, тем более от рода пищи зависит усиление или ослабление плотских похотей и страстей; важность – в покорении воли своей воле Божией и уставу церковному, в обуздании плоти и покорении её духу, в подчинении самых естественных потребностей телесных разуму и закону Божию, как прилично существу разумному; важность в том, чтобы не сделаться рабом своего чрева, не приложиться скотом несмысленным и не уподобиться им; важность в том, чтобы воздержанием в пище положить начало к обузданию и всех похотей и страстей»[66].

     В учении о молитве высокопреосвященного Димитрия ясно чувствуется не только сила его красноречия, но и глубина его личного духовного опыта: «Молитва возносит дух наш к Богу и тем самым делает его недоступным для всего нечистого и злого, даже для козней духов злобы, которые не смеют предстать с молящимся пред престолом Божиим. Молитва содержит ум и сердце молящегося в постоянной близости к Богу, от Которого ум его оживляется светом истины, а сердце согревается теплотою любви Божественной»[67]; «Молитва церковная есть такая всемогущая сила, которая не воспящается и не удерживается ничем, которая проходит небеса, восходит к самому престолу Вседержителя, нисходит даже до бездны ада и изводит оттоле узников на свободу»[68]; «Но можно ли указать все случаи, где первее всего бывает потребна для нас молитва? Она есть дыхание души нашей, жизнь нашего духа, и столько же необходима для нас во всякое время, как дыхание жизни. И можно ли исчислить все блага, которые приносит душе нашей усердная, сердечная молитва? Она, как золотой ключ, отверзает нам все сокровища милосердия и щедрот Божиих»[69].

     Эсхатологические экскурсы Димитрия, архиепископа Херсонского носят, как правило, морально-дидактический характер. «В наши несчастные времена, — пишет владыка Димитрий, — и самое Слово Господне о Страшном Суде Его над миром потеряло, по-видимому, свою силу, не сотрясает уже сердец человеческих, как прежде, не производит в грешниках того спасительного страха, который покаяние нераскаянно соделывает во спасение. Мы привыкли и слушать, и говорить о Суде Божием с таким спокойным равнодушием, как бы оно вовсе не относилось к нам, как будто Суд Божий угрожает не нам, а другим»[70]. Конечно, такое явление можно объяснить неопределённой длительностью периода, отделяющего нас от Второго Пришествия Христова. Но на это архиепископ Димитрий замечает: «…Что нам пользы, если бы и ещё протекли столетия и тысячелетия до дня пришествия Христова? Наш день суда за нами ходит»[71]. Здесь он, конечно, имеет ввиду неизвестность дня нашей смерти, который может настать неожиданно скоро и за которым сразу последует частный суд Божий о нашей душе. «Если важна для нас наука жить на свете, то наука умирать бесконечно важнее, — учит высокопреосвященный архипастырь, — Всякая ошибка в жизни, как бы ни была несчастна и гибельна, может быть исправлена, но ошибку в смерти исправить нельзя, потому что умираем только однажды»[72]. И далее: «Какова временная жизнь, такова и смерть; а какова смерть, такова и вся будущая жизнь: благочестивая, честная пред Господом смерть есть плод благочестивой жизни и начало вечно-блаженной жизни со Христом, равно как нечестивая и лютая смерть грешника – плод беззаконной жизни и начало вечного мучения»[73].

     В заключение выступления хотелось бы подчеркнуть, что догматическое учение Димитрия (Муретова), архиепископа Херсонского и Одесского представляет собой не только одну из вершин в развитии отечественного богословия, но и нерукотворный памятник высоко духовной личности этого великого и незабвенного архипастыря.

 Примечания

1 Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. – Париж, 1937. – С. 219.

 2 Там же. С. 219-220.

 3 Димитрий, архиеп. Херсонский и Одесский. Слова, беседы и речи. – Спб., 1885. — Т. 1. — С. 274.

 4 Там же, С. 274.

 5 Там же, С. 275.

 6 Димитрий, архиеп. Херсонский и Одесский. Полное собрание проповедей. – М., 1890. — Т. 5: Слова, беседы и речи. — С. 68.

 7 Димитрий, архиеп. Херсонский и Одесский. Полное собрание проповедей. – М., 1889. — Т. 2: Слова и беседы на дни богородичные и святых. — С. 402 – 403.

 8 Там же, С. 535.

 9 Димитрий, архиеп. Херсонский и Одесский. Слова, беседы и речи в 5 Т. — М., 1898. — Т. 4. — С. 66.

 10 Там же. Т. 5., С. 67.

 11 Там же. Т. 1., С. 280.

 12 Там же. Т. 4., С. 181.

 13 Там же. Т. 2., С. 442.

 14 Там же. Т. 1., С. 101.

 15 Там же. Т. 2., С. 243.

 16 Там же. Т. 1., С. 132.

 17 Там же. Т. 5., С. 63.

 18 Там же. Т. 2., С. 242.

 19 Там же. Т. 1., С. 328.

 20 Там же. Т. 1., С. 243.

 21 Там же. Т. 2., С. 207.

 22 Там же. Т. 1., С. 296.

 23 Там же. Т. 2,. С. 415-416.

 24 Там же. Т. 1., С. 66.

 25 Цит. По: Игнатий (Брянчанинов), свт. Судьбы Божии. – М.: Изд. Моск. Патр-хии, 1991. – С. 11.

 26 Димитрий, архиепископ Херсонский и Одесский. Сочинения… Т. 1., С. 67-68.

 27 Там же. Т. 2., С. 282.

 28 Там же. Т. 2., С. 283 – 284.

 29 Там же. Т. 2., С. 285.

 30 Там же. Т. 2., С. 286 – 287.

 31 Там же. Т. 2., С. 296.

 32 Там же. Т. 1., С. 151.

 33 Там же. Т. 1., С. 152.

 34 Там же. Т. 1., С. 273.

 35 Там же. Т. 4., С. 291.

 36 Там же. Т. 5., С. 66.

 37 Там же. Т. 4., С. 153.

 38 Там же. Т. 4., С. 296.

 39 Там же. Т. 4., С. 305.

 40 Там же. Т. 2., С. 475 – 746.

 41 Там же. Т. 2., С. 480.

 42 Там же. Т. 5., С. 45.

 43 Там же. Т. 4., С. 25.

 44 Там же. Т. 4., С. 94.

 45 Там же. Т. 4., С. 25.

 46 Там же. Т. 4., С. 122.

 47 Там же. Т. 4., С. 245.

 48 Там же. Т. 1., С. 236.

 49 Там же. Т. 4., С. 283.

 50 Там же. Т. 2., С. 50.

 51 Там же. Т. 2., С. 10.

 52 Там же. Т. 2., С. 10.

 53 Там же. Т. 2., С. 342-343.

 54 Там же. Т. 2., С. 505.

 55 Там же. Т. 2., С. 578.

 56 Там же. Т. 2., С. 478-479.

 57 Там же. Т. 1., С. 144-145.

 58 Там же. Т. 1., С. 168.

 59 Там же. Т. 4., С. 26.

 60 Там же. Т. 1., С. 282-283.

 61 Там же. Т.2., С. 336-337.

 62 Там же. Т.5., С.370.

 63 Там же. Т.1., С.292.

 64 Там же. Т.2., С.60-61.

 65 Там же. Т.5., С.463.

 66 Там же. Т.4., С.97.

 67 Там же. Т.1., С.167-168.

 68 Там же. Т.5., С.264.

 69 Там же. Т.2., С.54.

 70 Там же. Т.1., С.59.

 71 Там же. Т.4., С.88.

 72 Там же. Т.2., С.117-118.

 73 Там же. Т.2., С.170.

Поделиться:

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here